Есть вот такая странная категория людей на Земном шаре, которая именуется славистами. Это люди, которые знают и любят русскую литературу гораздо лучше и сильнее многих наших сограждан, жителей канувшей страны СССР, ныне граждан свободной России. Славистом № 1 в Германии несомненно является Вольфганг Казак, профессор, доктор филологии, долгие годы руководивший кафедрой славистики в Кельнском университете, человек, совершивший литературный подвиг и с помощью горстки единомышленников поднявший неподъемный груз.
Но об этом – позже. Сначала о том, что и кому судит Бог.
Восемнадцатилетнему Вольфгангу Казаку, сыну знаменитого писателя Германа Казака, находившегося в весьма неприязненных отношениях с нацистами, суждено было за несколько дней до окончания той самой, Второй мировой войны оказаться на фронте в составе санитарного отряда. Однако и этого короткого времени хватило для того, чтобы молодой интеллектуал, не сделавший в жизни ни одного выстрела, был взят в плен и мгновенно оказался в окрестностях Куйбышева в лагере для таких же, как он, схваченных и наказываемых по суровым законам военного времени.
В лагере юный Вольфганг поперву доходил, но вовсе не из-за злобы стражников, а потому что еды в лагере не было. Не было ее и во всей стране. Вернее, еда была, но не для всех. Ответработник Ж.., как свидетельствуют выжившие мемуаристы, даже во время питерской блокады кушал икру и одновременно играл в теннис, дабы избегнуть тучности. Зато крестьянка, вдова погибшего на фронте мужика, собравшая в заснеженном колхозном поле колоски для пропитания, шла в зону за расхищение социалистической собственности, а ее детей развозили по детдомам, пока она не отсидит свой трешник, если не больше. Вольфганг Казак полагал, что умрет, но судьба распорядилась им иначе. Он, не знавший до своих военных приключений ни одного русского слова, вдруг неожиданно заговорил на языке врага, и язык этот спас ему жизнь. Он стал переводить непонятное зэкам и конвоирам, за это – подкармливали. Он выделился, окреп, отвердел, стал способен тянуть срок.
Толерантный и незлобивый, числящийся в лагере на хорошем счету, он вернулся на родину с первыми же эшелонами отпущенных военнопленных. Он говорил мне, что у него, по этому эпизоду его жизни, нет претензий ни к кому, даже к лагерному куму. Тот, разумеется, пытался вербовать его, но не обиделся, когда вербовка не удалась, необидчивый попался кум, опять повезло парню.
Далее все более или менее ясно. Вольфганг Казак получил образование, после чего русский язык и литература стали его профессией. Карьера переводчика при посольстве, после того, как между ФРГ и СССР были восстановлены дипломатические отношения, привела его к тому, что одно время он руководил научными обменами между двумя странами. Однако он и сам был – ученый практикующий. После докторской диссертации о творчестве Константина Паустовского, множества публикаций он стал популярной и уважаемой персоной в кругу исследователей и любителей русской литературы, а также ее творцов по обе стороны «железного занавеса» – поэтов, писателей, драматургов разных возрастов, стилей и умонастроений.
Однако, как гласит советская пословица, «ни одно доброе дело не остается безнаказанным». Именно эта широта интересов профессора Казака и послужила непосредственной причиной того, что с начала 70-х годов его объявили идеологическим подстрекателем и перестали пускать в СССР, куда он смог приехать только в начале конца «перестройки».
Расчет был прост. Славист, литературовед, историк литературы не может существовать вне своего материала, вне своих изучаемых объектов – литераторов и их книг. Советская власть не только своих подданных гнобила, но и протянула свои щупальца по всему миру. Знаменитый коллекционер русского искусства, француз Рене Герра рассказывал мне, что ему, студенту Сорбонны, настойчиво не рекомендовали общаться с русскими писателями-эмигрантами первой и второй волны, ибо это может не понравиться «советским товарищам» и непременно отразится на его карьере. Казак, друг опальных русских писателей, мог не трудиться ходить за визой. В визе ему отказывали без объяснения причин. Догадайся, мол, сама… Многие догадывались. Известная американская писательница, имевшая виды на перевод ее дамских сочинений в СССР, расхрабрившись, встретилась на тайной квартире с литературными диссидентами, а потом их же умоляла никому об этой встрече не рассказывать – не дай бог попадет в прессу, а из прессы – на глаза советскому начальству.
Даже несоветский человек должен был себя вести ПРАВИЛЬНО, с пониманием того, какая великая миссия выпала на долю советского народа, строителя коммунизма, а в особенности на его разномастных вождей.
Вольфганг Казак такие ритуальные глупости принимать в расчет не желал, потому что он к тому времени уже занялся главным делом своей жизни – составлением «Лексикона русской литературы ХХ века», появление которого в 1976 году на немецком языке окончательно закрыло профессору путь в Россию. Ведь в этом справочнике современная русская литература впервые была представлена, как единая литература, а не разделенная на «красных» и «белых», «наших» и «ненаших». Там был писатель на букву «Б» Леонид Ильич Брежнев и писатель на букву «С» Александр Исаевич Солженицын, советский «Октябрь» и антисоветский «Континент», Маяковский и Мать Мария. Казака интересовала русская литература, только литература, ничего, кроме литературы.
Однако к 1988 году, когда «Лексикон», изданный, как «Колокол» Герцена, в Лондоне, появился на русском языке, весомая часть наших ведущих писателей уже пополнила ряды эмигрантов да и в самой стране творилось черт-те-знает-что с точки зрения ее правителей не поспешающих за ходом времени, а то и пытающихся остановить его.
Казака вдруг пустили, и он впервые встретился со многими персонажами своего лексикона, в том числе и со мной. Более того, мы вместе выступали в огромном зале Московского Дома архитекторов, где впервые состоялся разрешенный вечер опального альманаха «Метрополь», которому Казак посвятил в своем справочнике специальную статью.
С тех пор он бывал в СССР (с1991 года – Россия) регулярно и многократно. Об одной такой поездке, связанной с Самарой, я и хочу рассказать, ибо был ее непосредственным свидетелем, если не сказать «участником». Думаю, что эта поездка была для Казака, как раньше выражались, судьбоносной. Вольфганг встретился со своим прошлым и вот что из этого получилось.
Был 1994 год, время веселой демократии, результаты который мы слышим и видим сегодня не только в полной дикокапитализации всей страны, но и в звуках старого советского гимна со словами, перелицованными мастером этого дела, трижды «гимнюком» Советского Союза престарелым С. Михалковым, а также в очередной попытке заново выставить на гэбэшной Лубянской площади идол «первочекиста» Ф. Дзержинского.
Тогда же многим казалось, что розы не имеют шипов, с прошлым покончено, «никогда, никогда россиянин не будет рабом» и так далее.
Куйбышев снова стал Самарой. Некогда «закрытый город», куда не ступала нога иностранца, принимал недавних патентованных «отщепенцев» – Василия Аксенова и Владимира Войновича, а также «знаменитого западногерманского ученого-слависта Вольфганга Казака».
Нет смысла описывать весь ход этих встреч. Научную конференцию «Третья волна» в Центральной библиотеке, беседы с читателями и университетскими студентами, выступление писателей в новом здании филармонии. Обо всем этом можно вспомнить, «подняв газеты» за соответствующий год.
Я о другом. О том, как Вольфганг Казак встретился со своим прошлым и что из этого получилось.
Мы искали этот бывший лагерь, место его печальной юности, почти весь день. Наш катер приставал к правому берегу Волги во множестве мест, и каждый раз это было «не то». Казак все больше и больше мрачнел. «Нет, не здесь, – в очередной раз говорил он. – Там Волга была широкая, а гора – высокая», – повторял он, как заклинание.
– Нет здесь такого ландшафта, – уверяли его.
– Может, это у вас аберрация пропорций? Ведь вы были молоды тогда, когда все «деревья казались большими», – увещевали его.
Казак молчал. С ним происходило НЕЧТО. Он стоял на носу и бормотал свое прежнее «Волга – широкая, гора – высокая».
И вдруг его лицо озарилось непонятным сияньем. «Здесь! – торжественно выкрикнул он. – Зольное! Это называлось Зольное!»
Смеркалось. Мы вышли на берег. И – о, чудо! – Волга здесь действительно разливалась широко, огибая остров, а гора действительно угрожающе нависала над прибережным пространством.
– Это было здесь. Здесь были бараки, плац, вахта, столовая. Здесь я был молод, – тихо сказал Казак.
После чего резко развернулся и велел везти нас обратно.
Утром он уезжал. Утром он покидал Самару. Утром он покидал Куйбышев, Зольное, бараки, плац, вахту, столовую, покидал ту ауру метафизического ЗЛА, которое судил ему Бог на заре юности, и новой встречи с которым он невольно жаждал всю жизнь.
Дальнейшее можно считать мистикой или натурализмом, как кому удобнее. Дело в том, что Казак внезапно заболел. Хотя это мягко и неточно сказано – заболел. В полном беспамятстве прилетел он в родной Кельн, где его должна была встречать жена Фредерика. Фредерика не обнаружила мужа среди выходящих из-под вывески «DEPARTURE» пассажиров. Она нашла его на задворках аэропорта, скорчившегося в углу, никого не узнающего.
Потом он долго лежал в больнице, где высокоученые и соответствующим образом оплачиваемые врачи не смогли, к своему удивлению, поставить ему диагноз и лечили его ВООБЩЕ.
Но – вылечили. Около года он был в тяжелом состоянии «или-или», но все же, как раньше писали в романах, «его здоровая сильная натура взяла свое».
Он выздоровел. Он оставил кафедру. Его «Лексикон», расширенный и дополненный, вышел в России и до сих пор является уникальным и пока что непревзойденным справочным изданием.
Человек со славянской фамилией Казак живет нынче в немецкой деревеньке со смешным для русского уха названием – Мух.
Немецкая деревенька отличается от русской тем, что имеет ладные каменные дома, мощеные булыжником и заасфальтированные мостовые, супермаркет, церковь. Вольфганг Казак, уважаемый житель деревни Мух, по воскресеньям играет в этой церкви на органе.
Я никогда не заговаривал с ним о том, что произошло в Самаре теперь уже восемь лет назад, пока он не сделал это сам.
Была осень. Мы долго гуляли с ним по дивным окрестным лесам, а потом зашли в пустую церковь.
– Вот это – орган, – сказал Казак. – А это – ведро воды. Я каждое утро наполняю это ведро водой, чтобы поддерживать в помещении ту степень влажности, которая необходима для органа. Чтобы он не рассыхался. К вечеру ведро становится пустым, вода испаряется…
Он помолчал и сел перед органом.
– Я понял, что было тогда со мной в Самаре, в Зольном. Это была схватка моей души со Злом, схватка насмерть. Зло чуть было не победило меня, но Бог помог мне одолеть Зло. Я вышел из этой битвы с обновленной душой.
И вдруг добавил, глядя на мое непонимающее лицо:
– Хочешь я тебе сыграю на органе «Катюшу»?
– Разве в церкви можно? – усомнился я.
– Можно, – твердо ответил Вольфганг Казак.
Вы никогда не слышали «Катюшу» в органном исполнении, когда странные эти звуки наполняют гулкое пространство чинного немецкого храма, расположенного в сельской глубинке земли Рейн-Вестфалия?
Я слышал.